О творчестве Бориса Марьева

Анатолий Огарков.

ОН ЛЮБИЛ ЖИЗНЬ И ЛЮДЕЙ

Далекие 30-е годы. Небольшая, со скромным, даже каким-то деревенским названием станция Зуевка. На Запад и на Восток, торопясь, словно догоняя друг друга, бегут железнодорожные составы. Пассажирские поезда иногда стоят 15—20 минут. Уставшие от долгого сидения люди, выходят на перрон, заглядывают в помещение вокзала, гуляют вдоль путей, рассматривая панораму небольшого пристанционного поселка.
Напротив вокзала — старый двухэтажный деревянный дом, окружённый огромными тополями, влево и вправо от него «разбросаны» серенькие приземистые домики, в которых живут семьи железнодорожников.
Часть двухэтажного дома занимают Марьевы: главный механик паровозного депо Михаил Федорович и его жена Надежда Иосифовна — служащая. 11 мая 1934 года их семья пополнилась, появился на свет сын. Назвали Борисом.
Мальчик рос общительным и очень любознательным. Оба его деда работали на железной дороге, один — кондуктором, а другой — помощником машиниста. Вот с последним-то, с дедом Федором, больше всего и подружился Борис. Нравилось, что от него всегда пахло маслом и махоркой, старался провожать деда в каждую поездку, деловито держась за ручку фанерного сундучка.
Позднее этот период своего детства поэт Борис Михайлович Марьев — именно о нем идет речь — описал в стихотворении, которое в первоначальном варианте так и назвал «Зуевка». Вот отрывок из него:

Я рос в краю мазута и угля,
Где люди прямы, а калитки шатки,
Где в паровозной саже тополя
И птичьих гнёзд взъерошенные шапки.

Прищурюсь чуть — и в антрацитном блеске,
В кожанку комиссарскую одет,
С фанерным сундучком приходит дед
Из детства моего, как из поездки…

А я пытаюсь сундучок нести,
Идти стараюсь с дедушкою в ногу.
А я мечтаю поскорей расти
И вижу в снах железную дорогу.

Боря нередко радовал родных недетским интересом к серьезным взрослым делам, а иногда веселил какими-то курьезными случая¬ми, которые происходили по причине свойственной ему рассеян¬ности. Однажды мать попросила: «Иди, Боренька, спроси у бабушки, ушел ли дед на базар». Боря вышел во двор, задрал голову (бабушка с дедом жили наверху) и громко позвал: «Бабушка-а-а!» В окно выглянул дед: «Чего тебе, Боренька?» — «Не тебя нужно, а бабушку». Выглядывает бабушка: «Чего тебе, внучек?» — «Бабушка, а бабушка, ушел или нет дед на базар?» (Этот случай поэт описал в своей автобиографии).
…Дом был старый, со множеством таинственных закоулков, которые любил исследовать маленький Борис вместе с дедовой собакой по кличке Мулат. Такие походы-исследования пробуждали детскую фантазию, хотелось найти что-то загадочное, необьчное.
Но жизненная проза отодвинула в сторону все детские увлечения, фантазии. Началась война, а вместе с ней пришли голод, очереди, слезы. Ребенок видит, как из эшелонов, идущих с Запада на Восток, снимают умерших от ран фронтовиков и замерзших на подножках поездов беженцев, хоронят тут же невдалеке от станции на поселковом кладбище, хоронят «по-братски»… Рано умирает отец, а за ним и любимый дед, прямо на руках Бориса. Суровая действительность загоняет вглубь души все эмоции, мальчик вместе со своими ровесниками, можно сказать, лишается права на детство, в тяжелейшей обстановке тоже пытается действовать, что-то предпринимать:

Порохом наше продымлено детство
Нам не досталось с тобой наследства,
Кроме умелых и сильных рук,
Стыли чернила в нетопленных классах,
Мало мы видели сказок и красок,
Но вырастали
смелы и ловки —
Бредя Матросовым
и Краснодоном.
С лекций —
срывались грузить вагоны,
А по ночам — сочиняли стихи.

В конце войны Борис с матерью переехал в Киров, а затем в Слободской, где окончил среднюю школу. В школе был редактором сатирической стенгазеты, сам сочинял к ней тексты, сам рисовал. Первые публикации состоялись в районной слободской газете, затем в областной молодежной «Комсомольское племя». Окрыленный творческими успехами, Б. Марьев в 1953 году поехал в Свердловск для поступления в Уральский университет имени Горького на факультет журналистики. Но «завалил» немецкий и, чтобы не терять год, сдал вступительные экзамены в юридический институт, где не требовалось знание иностранного языка.
Но любовь к сочинительству и рисованию, которая проявилась еще в школе, опять дала о себе знать. Борис Марьев становится редактором институтского «Окна сатиры» и старостой литератур¬ного кружка. Активно работает над старыми своими стихами, пишет новые. В 1956 году редактор газеты «На смену», известный уральский поэт Михаил Пилипенко (автор «Уральской рябинушки») дал высокую оценку творчеству Б. Марьева и опубликовал большую подборку его стихов на страницах своей газеты. В том же году Свердловское отделение Союза писателей рекомендовало Марьева для поступления в Московский литературный институт имени Горького.
После этого, по признанию самого поэта: «Началась напряженная сумасшедшая жизнь». Он учился сразу в двух институтах, подрабатывал на автобазе в должности художника, вел большую общественную работу — литкружок и «Окно сатиры». Трудился на износ, в периоды сессий просиживал над учебниками целые ночи не сомкнув глаз. Лишь слегка позволял себе расслабиться после окончания очередной сессии, а потом опять все «закручивалось». Наконец, в 1957 году юридический институт был успешно закончен, и Б. Марьев начал работать оперуполномоченным уголов¬ного розыска в одном из райотделов милиции города Свердловска. Работал по-настоящему, серьезно, приходилось заниматься различными уголовными делами, что требовало собранности и полной самоотдачи. Позднее он написал:

Я работал в угрозыске,
Возвращался чуть свет,
И в кармане морозом
Руку жёг пистолет…

Борис Михайлович проникся большим уважением к работе со¬трудников криминальной милиции, к их незаурядным способностям познания человеческих душ, к их постоянной готовности придти на помощь совсем незнакомым людям, при этом нередко с необходимостью риска для собственной жизни. Обо всем этом Марьев хо¬тел поведать в романе «Состав преступления», над которым трудился в последние годы жизни.
Работа в уголовном розыске, где ты в любой момент можешь быть вызван в связи с какими-то чрезвычайными обстоятельствами и неизвестно когда вернешься, и литературная работа, когда необходимо полное сосредоточение, длительный уход в себя — вещи трудно совместимые. Кроме того, требовала время учеба в литературном институте, и вот, в конце 1959 года Б. Марьев решил оставить органы милиции и полностью посвятить себя творчеству.
Перейдя на творческую работу, Борис Марьев начинает более тесно сотрудничать с газетами «Уральский рабочий», «На смену», журналом «Урал». Ездит на стройки и крупные предприятия Урала. В периодической печати все чаще появляются его репортажи, стихи и рассказы. В 1960 году выходит в свет книжка репортажей в стихах «Большой мечты огни», которая вдохновила поэта на новые творческие командировки. И в этом же году он уезжает на пять месяцев в Сибирь, трудится рядовым рабочим на строительстве трассы «Абакан-Тайшет». В 1961 году работает редактором Свердловской телестудии и одновременно готовит к изданию сразу несколько книжек стихов и лирических репортажей, которые выходят в свет одна за другой: «Ливень» (1962 г.), «Светофор», «Колумбы» (1964 г.), «Костер» (1966 г.).
В те годы, полные творческих замыслов, Б. Марьев часто выступает перед читателями в составе небольших групп свердловских писателей и поэтов, руководит поэтическими семинарами, учит молодых в литературном объединении при молодежной газете «На смену». Один из членов литобъединения того времени поэт Владимир Дагуров вспоминает:

«Для нас, начинающих поэтов, Борис Марьев был непререкаемым авторитетом в горячем климате поэтических дискуссий конца пятидесятых — начала шестидесятых. Безошибочность чутья создавала о Марьеве легенду: кто бы какие стихи не написал и кому бы не прочитал, вскоре натыкался на сакраментальный вопрос: «А ты читал Марьеву?» Или: «А что Марьев сказал?»
Не порывал связь Борис Михайлович и с родной вятской землей. Всегда, когда приезжал в Слободской навестить мать, обязательно заходил в редакцию газеты «Комсомольское племя». Вместе с основателем известного в области литературного клуба «Молодость» Владиленом Кожемякиным, работал над первой программой занятий и Б. Марьев.
Вспоминает Тамара Константиновна Николаева, которая работала в то время в редакции «Комсомольского племени». «В 1963— 1966 годы был литературный бум. Писали все! Стихи приходили не штуками, а сотнями. И на все надо было отвечать. Поэтому, когда Боря Марьев, именно так мы его все называли, — приезжал, я торжествовала. Он забирал у меня всю литературную почту. А я тогда только начинала работать в газете, и первые ответы авторам стихов увидела как раз марьевские. Они стали для меня эталоном. Б. Марьев не позволял себе быть надменным, презрительным даже тогда, когда писал отзывы на неумные, нелепые письма. На хорошие стихи готовил замечательные обзоры, которые печатались в газете. Одним словом, в нашей газете он создал традицию береж¬ного, уважительного отношения к пишущему человеку. И вообще Боря Марьев любил людей. Это было в нем самое великолепное!»
В 1964 году Б. М. Марьева приняли в члены Союза писателей РСФСР. Кроме литературного творчества Марьева привлекала и научная работа. Он глубоко вникал в тайны поэтического мастерства, стремился создать поэтику, «которая бы охватила всех». В 1966 году его зачислили в очную аспирантуру философского факультета Уральского университета по специальности «эстетика». В те годы он публикует в журналах ряд теоретических и критических статей. Вот названия некоторых из них: «Жизнь — индивидуальность — мастерство», «Поэтический поворот темы», «Горизонты диалектики и шоры лингвостилистики», «Мир поэта и вселенная читателя». В 1969 году Б. М. Марьев закончил аспирантуру и написал диссертацию на соискание степени кандидата философских наук. Но… защититься не смог, перенес инфаркт, а позднее две операции. С 1970 года и до конца жизни Б. М. Марьев работал в Уральском университете имени Горького ассистентом кафедры фольклора и древней литературы, читал академический курс лекций по антич¬ной литературе для филологов, журналистов и искусствоведов, вел спецсеминар по теории и практике литературно-художественного творчества. Был руководителем курсовых и дипломных работ, по-прежнему занимался общественной работой (вел литературно-творческий кружок, читал лекции на предприятиях, выступал в трудовых коллективах в составе писательских групп). Б. М. Марьев имел огромный успех в студенческой среде, у читателей, у собратьев по перу. По-прежнему с ним советовались, с его мнением считались. И все было бы хорошо, но продолжало беспокоить пошатнувшееся здоровье:

Сердце,
Сердце мое,
Что успел я? Пустяк!
А ты —
все обидчивей,
все капризней…

Эти строки из последнего прижизненного сборника поэта «Дело о соловьях», где он беседует со своим сердцем («Разговор с сердцем»). В этом же сборнике, как ни в каком другом, сильны носталь¬гические нотки по земле, где он появился на свет:

Годы, Годы!
Улица знакомая…
Ничего я смерти не простил:
Деда нет,
И бабки нет,
И дома…
Есть крапива,
Пепел
И пустырь.
Здравствуй, тополь!
Все мое наследство!
Древний, как лесное божество,
Ты сберег мне Родину и детство…

По словам вдовы поэта Антонины Андреевны Марьевой, несмотря на болезнь, Борис Михайлович много работал. Сидел за пишущей машинкой до глубокой ночи. Очень торопился, боялся, что не успеет завершить задуманное. А отдыхал мало. Обычно за шахматами с друзьями или за рисованием (писал маслом и акварелью). Летом 1977 года впервые за многие годы они вместе отдохнули в писательском Доме творчества в Дублятах на Рижском взморье. А потом на 10 дней поехали в Ленинград. Борис Михайлович все это время чувствовал себя самым счастливым человеком. Много рисовал. Шутил. Радовался жизни.
Но, к сожалению, пророческими оказались самые последние две строчки из самого первого поэтического сборника поэта «Ливень»:

Все в мире куплено ценой
Сгорающих сердец!

Умер Б. М. Марьев 5 сентября 1977 года. После него осталось 9 книг, изданных при жизни, и две — после ухода, многочисленные статьи, напечатанные в журналах, роман, повести, рассказы, различные наброски — в личном архиве и светлая память в сердцах многочисленных почитателей его таланта.

Из книги:
Анатолий Огарков. ПУТЬ ДЛИНОЮ В 100 ЛЕТ. Исторические очерки о Зуевке. — Киров, 1998.

 

БОРОДА

Я несу по городу
Яростную бороду,
Рыжую,
Ершистую…
Критикуют?
Выстою!
Борода ты, борода,
Колет очи ерунда:
Мол, в XX атомном —
Да атаманом Платовым?!
Век на бороды суров,
За день сто редакторов:
Кто — подбрить,
А кто — подправить,
Согласись —
И будь здоров!
А я хожу, весной дышу,
Бородой девчат смешу,
И постепенно бритые
Вянут, как убитые.
Разговоры умолкают,
Хорошеет борода…
Привыкают?
Привыкают!
Говорят:
Вот это да!
Мол, вот она, искомая,
Исконная, посконная…
А я под этой бородой,
Словно Кастро молодой!
Да и стих мой не про бороду,
Если думать головой.

****

Неделю землю мучил зной,
Земля едва жива…
Клубится тучи грозовой
Тугая синева.
Проплыл серебряный пушок
В безветрии глухом.
Чугунной поступью прошёл
По чёрным травам гром.
И всё стихает вновь…
И тут,
Минуту погодя,
В косом луче,
тяжёл и крут,
Повис
туман
дождя.
Со звоном капли бьют в листву,
Дождь пляшет
по полям,
По крышам,
тропам,
по мосту,
Весь — с солнцем пополам!
И пьёт земля. Поёт земля!
Стряхнула скорбь с лица…
И просветлённо понял я
Нехитрый долг певца:
Везде, где песен заждались,
Где дышат духотой,
Идти, как свет,
Идти, как жизнь,
Как ливень золотой!

ЧУЖАЯ СТРОЧКА

На слове не поставишь мету,
Но всей простою глубиной —
Клянусь! — Чужая строчка эта
Была моей и пелась мной.

Естественная, как дыханье,
Как сновиденье поутру,
Пришла — и сделалась стихами,
Обнявши за плечи сестру.
И ей в стихе жилось отлично…

Но как-то в полночь,
Средь снегов,
Мой друг
Меня поймал с поличным
Цитатой из чужих стихов.

Что ж, я насмешливо ответил,
Мол, совпаденье, не беда…
Но щёки мне ошпарил ветер
Горячей краскою стыда!
Я вспомнил! Вспомнил строчку эту
И проклял свой опасный труд…
Как я завидую поэту,
Чьи строчки невзначай крадут!

ВЕЧНОСТЬ

Сколько я потерял на веку
Вдали от хвои!
Косматые звёзды — по кулаку —
Над головою.
Дремучий берег. Ветер тугой.
Волны мерцанье.
По-рысьи выгнувшись над тайгой,
Спит мирозданье.
Падаю… падаю, невесом,
В песок нагретый…
Кружится чёртовым колесом
Волчок планеты!
Я знаю — деды остались в нас,
В крови, в потёмках,
Как мы очнёмся — в который раз! —
В своих потомках.
Я так прощально в тебя влюблён,
Мой шарик тесный!
Штурмуй космическим кораблём
Глухие бездны…
Пускай секунда мне суждена,
Живому гному,
Я добрым богом дал имена
Всему земному.

ТОЧКА ЗРЕНИЯ

Серебряною плоскостью крыла
Зачёркнуты текущие дела.

Какое небо хлынуло в окно!
Как мизерны деяния людские:
Пестрят внизу кварталы городские
Рассыпанною горстью домино.

Пульсируют артерии дорог,
Плывут поля абстрактными холстами…
Я там любил. Я тысячи тревог,
Смешных и глупых,
за собой оставил!

Рычи, мотор! Безбрежное грызи!
Всё суетой предстало на поверку,
Но то, что было хаосом вблизи,
Умно и строго постигаешь сверху.

Я всё былое предаю огню,
Я полон сил,
как в первый день творенья, —
Рычи, мотор! Я всюду сохраню
Вот эту ширь, вот эту точку зренья!

 

РОМАНТИКА

Я шел, обветренный и злой,
С друзьями в головной заставе,
Долбил шурфы, пикеты ставил
И лес валил бензопилой.
Все это легче, чем в палатке
Четвертый день сидеть в плену!
Под заунывный вой трехрядки
Мы хмуро шутим: “Все в порядке,
Работы нет, идем ко дну”.
Дожди, дожди… Кончина мира!
Повсюду сумрачно и сыро,
Ни книг, ни шахмат, ни газет,
Который месяц нету писем,
И нам смертельно ненавистен
И гармонист, и белый свет…
А утром — солнца полыханье,
И пар струится, как дыханье,
И горы в чистой синеве!
О, гордое призванье наше!
И дым костра, и запах каши,
И бриллианты на траве!
Романтика! В поту и пыли
Мы о тебе не говорили,
Но ты жила в любой груди.
Оборваны и бородаты,
Таежной армии солдаты,
Мы — впереди, мы — впереди!
Еще покуда на планшетах
От Абакана до Тайшета
Пунктиром вьется магистраль,
Еще зелеными волнами
Шумит, как море, перед нами
Почти не тронутая даль.
Но знаем мы: близка победа,
Ударит гром за нами следом,
Бульдозер яростно взревет,
Упрямо зарокочет трактор.
По тропам, падям, перекатам
За нами армия идет!
И пусть мошка, тайга, болота,
Трудна разведчика работа,
Но ради дела своего
Мы вынесем и дождь, и холод,
И даже рыжего Николу
С трехрядной музыкой его!

****
Я живу ожиданием чуда.
По утрам я себе дарю
Мокрый блеск тополиного чуба,
Ветер в шторах,
Синицу,
Зарю.

Понедельники. Среды. Субботы.
Вечно радостен мой непокой!
Будут руки гореть от работы,
Будет лунная ночь над рекой,
Будут споры, поэмы, свидания,
Стоголосый ликующий лес…

А чудесней всего —
Ожидания,
Ожидания новых чудес!
****
ОДА МОЕМУ ОКНУ

Моё окно на пятом этаже:
Такой простор оттаявшей душе!
Такие тополиные рассветы!
Я вновь живу, как жить должны поэты.

Без барахла. Без женщин. Без привычек.
Какое это счастье – бормот губ
Над гулом полуночных электричек,
Над вечным морем огоньков и труб!

Люблю тебя, мой каменный простор,
Мой ненаглядный, песенный, рабочий!
Люблю тебя, цыганский мой костёр!
Мильон углей, сверкающих из ночи!

Тебе навек я сердце посвятил –
И над тобою воспарил законно:
Мне хорошо следить полёт светил
На капитанском мостике балкона!

Мне радостно, что нынче, как вчера,
Два-три окна не гаснут до утра:
Не знают сна мои друзья-поэты,
Негласное правительство планеты!


****

Вятский край! Закаты  золотые!
Над водой — спокойный скрип уключин.
И плывут,  из бронзы отлитые
По воде – плывут, по небу — тучи.
Пахнет ветер смоляным канатом.
Тает в далях окрик парохода
И глядят, склоняясь виновато
Ивняки в темнеющую воду
Сохраню я в сердце, как наследство
Шум березы в знойном перелеске
Дальний вальс, воспоминанья детства.
И реки серебряные всплески.
Позовут меня в простор колеса
Скоро снова будет боль утраты…
Здравствуй, город мой над вятским плесом.
Грозные, как зарево, закаты


****
Садовники, уж эти мне садовники
Обриты тополя, как уголовники.
От лязга ножниц ёжится июль:
— Под нуль его, кудрявого, под нуль!
Садовники, уж эти мне садовники!
Один привил рябину на шиповнике,
Другой женить осину на сосне
Дал обещание — к будущей весне.
А если та осина не венчается,
Садовник наш ужасно огорчается:
— Ах, древесина! Прёшь наперекор?!
В дрова её кривую! Под топор!
Торопятся садовники бессонные
Мичуринские видеть чудеса…
А рядом, за казёнными газонами,
Гудят вполнеба вольные леса.
Поют дрозды.
Листва сквозная светится.
Порхают в солнце бабочки с утра.
Уж если здесь сосна с осиной
встретятся,
То накрепко,
Навек,
Без топора.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Запросов 51, за 0,808 секунды.